Турецкая литература XVIII века

XVIII век, как и первая треть следующего столетия, — время нарастающего кризиса Османской империи — представляет собой в литературе Турции переходный период от Средневековья к Новому времени.Состав письменной литературы оставался прежним. Господствовала поэзия, представленная панегириками, любовной лирикой, философскими и романическими поэмами, дестанами, сочинениями этического, религиозного (суфийского и ортодоксально мусульманского) характера, хронограммами, парафразами (назире) и другими видами классических произведений. Почти каждой из этих форм, согласно строгой регламентации канона, во многом опиравшегося на арабо-персидскую поэтическую культуру, как правило, соответствовала определенная образная система и размер. Придворно-аристократическая элитарная поэзия становилась в XVIII в. все более эпигонской. Популярной в этих кругах была поэзия «индийского стиля» — философская лирика, в сложной символике которой порой отражались гуманистические идеи и философское свободомыслие. Орнаментальность и зашифрованность поэзии «индийского стиля» порой приводили к гипертрофии формы, которая становилась самоцелью, поводом для демонстрации поэтической виртуозности автора. Так, утонченной формой, цветистой орнаментальностью и вычурным языком отличаются стихи в «индийском стиле» Рагыба-паши (1699—1763), мецената и государственного деятеля, основавшего одну из крупнейших библиотек Стамбула.

Однако время и запросы нового читателя, прежде всего городского, порождали в литературе перемены. Расширялась ее социальная сфера, многообразнее становились темы и сюжеты, возрастала роль героя из демократических низов общества, появилась тенденция к ослаблению жесткой нормативности. Поэты чаще обращались к сюжетам из турецкой жизни, описывали местные нравы, быт и пейзаж. Язык поэзии, отягощенный сложными арабскими и персидскими заимствованиями, все чаще обогащался за счет городского и крестьянского говора, в некоторых случаях даже арготивных элементов.

Взаимовлияние устной и письменной литератур стало в XVIII в. сказываться с новой силой. Помимо тюркю (вид народной песни), популярной еще в XVII в., стали создаваться шаркы (в стиле другой народной песенной формы), также основанные на тюркской системе стихосложения (хедже).

Новые веяния ярко проявились в творчестве Недима (ум. 1730), талантливого придворного поэта. Его жизнерадостные остроумные газели и касыды воспевали любовь, вино, красавиц и жизнь как радость и наслаждение, что вполне отвечало вкусам двора и духу «эпохи тюльпанов» — так обычно называют историки культуры первую треть XVIII в. в Турции. Характерным для этого времени мотивом в архитектурном декоре, орнаменте произведений прикладного искусства, рукописной миниатюре было стилизованное изображение тюльпана — своеобразного отражения в местной традиции стиля рококо, привнесенного европейскими художниками и архитекторами, работавшими в Турции по приглашению султана. Так выполнен, например, унван (традиционная заставка) в одной из рукописей. Его автор — известный художник Левни (ум. 1732) в иллюстрациях к «Сур-наме» поэта Вэхби в ряде рисунков пытался отойти от канонов восточной миниатюры, достигнуть портретного сходства изображаемых персонажей, придать живость их мимике и позам, достоверно изобразить быт эпохи. Увлечение «тюльпанами» коснулось многих поэтов, в том числе и Недима. Он часто писал о Стамбуле, его пригородах и садах, где цвели тюльпаны. В его стихах отражена и повседневная жизнь простых людей, их нравы, быт, приметы времени и места. Недим расширяет жанровые возможности поэзии, использует шаркы в любовной и пейзажной лирике. В шаркы язык несколько проще, порой приближается к столичному говору, включая и арго.

Недиму стали подражать. Его пример подхватили писатели следующего поколения. Среди них был и такой во многом отличный от Недима поэт, как Шейх Галиб (1757—1799), последний крупный поэт-суфий, который прославился своей аллегорической поэмой «Хюсн ве Ашк» («Красота и Любовь»). В отличие от многих суфийских поэтов, слагавших поэмы на этот сюжет, Шейх Галиб большее внимание уделил так называемому «земному» плану в традиционном для суфийской поэзии сюжете; в поэму естественно вошли стихи, по форме и стилю близкие фольклору, например народные плачи, среди которых немалое место занимали шаркы и тюркю.

Взаимодействие письменной литературы и фольклора сказалось также в литературной обработке дестанов. Проявилось оно и в стихах поэтов саза (как принято называть поэтов, сопровождавших исполнение стихов игрой на музыкальном инструменте). Среди народных поэтов выделялся Эрджишли Эмрах (ум. в начале века), продолжатель лучших традиций знаменитого ашуга XVII в. Караджаоглана. Стихи Эмраха живут в народе поныне, а его трагическая жизнь стала сюжетом популярного романического дестана «Эмрах и Сельвихан».

В XVIII в. дестаны, которые в Турции были преимущественно поэтическими, значительно обогатились в стилевом и тематическом отношениях за счет бытовых сюжетов, отражающих реальную жизнь общества с его заботами и нуждами: «Дестан о несчастном бедняке» Савни, «Дестан о лекарствах» Тахири и др. Помимо новых дестанов, были по-прежнему популярны в народе героико-эпический «Кёроглу» и романический «Керем и Аслы». Существовали в XVIII в. и религиозные дестаны, иногда проникнутые идеями суфизма. В некоторых дестанах можно отметить юмористические и сатирические черты в обрисовке национальных типов, характеров, ситуаций. В высокий поэтический стиль проникали народные выражения и даже вульгаризмы.

Сатира и юмор были свойственны также многим произведениям городской литературы с ее новым героем. Так, поэмы Белига (ум. 1758) «Книга о сапожнике», «Книга о банщике», «Книга о портном» и «Книга о цирюльнике» написаны в стиле шехренгиза, средневековых шуточных поэм, воспевающих юношей-мастеровых, пленяющих своей красотой сердца всего города (в отличие от предшественников, у Белига это всегда Стамбул). Сюда же в известном смысле можно отнести и поэмы придворного стихотворца Фазыла Эндерунлу (ум. 1810) «Тетрадь любви», «Книга женщин», «Книга красавцев» и др., в которых откровенная эротика сочетается с почти натуралистическим, порой шутливым описанием быта, местных нравов и типов. По традиции создавалось множество пародий и эпиграмм. Юмористические народные рассказы и анекдоты объединялись в циклы вокруг Ходжи Насреддина и новых героев: бывалого вояки Инджили Чавуша, дервиша Бекташи и др. Профессиональные рассказчики (меддахи) охотно включали их в свой репертуар. С успехом они исполняли также разнообразные сказки, народные рассказы, притчи, имеющие давние устные традиции, а иногда — письменные источники (турецкие или заимствованные).

В XVIII в. к уже известным и популярным формам народного театра — теневого (Карагёз), театра марионеток (кукла оюну) — добавляется еще одна — площадной театр (орта оюну). Представление орта оюну, в отличие от других форм народного театра, разыгрывается актерами (только мужчинами), но так же, как и в теневом и кукольном театре, строится на традиционных типах и ситуациях. При низкой грамотности народа эти зрелища имели большое значение как средство массовой злободневной информации, подчас преподносившейся в форме политической сатиры.

Проза была представлена в письменной литературе авторскими рассказами, часто созданными на фольклорной основе (оригинальной, турецкой или заимствованной), а также сочинениями делового, исторического, этического и религиозного характера. В XVIII в. были распространены рукописные книги рассказов, известных в устной передаче меддахов. Примером авторских рассказов, вобравших в себя образцы народной повествовательной литературы, может служить книга «Фантазии» (полное название «Чудеса божественного откровения») Али Азиза (ум. 1798), образованного чиновника, который посетил ряд европейских стран и в качестве турецкого посла два года провел в Берлине. В обрамленную композицию он поместил собственные рассказы из стамбульской жизни того времени и рассказы по мотивам широко известных циклов «Тысяча и одна ночь», «Тысяча и один день» и др. Старинные турецкие, арабские и персидские народные повествования иногда претерпевают по воле автора XVIII в. удивительную трансформацию, например волшебные приключения героев приобретают некое наукообразное объяснение — даже явлениями магнитного поля.

Историки тоже включали в свои повествования рассказы, навеянные фольклором, народные легенды и притчи. Так, в сочинении Супхи (ум. 1769) реальные события турецкой истории XVIII в. переплетаются с фантастическими приключениями вымышленных героев. Историческая литература сыграла значительную роль в формировании новой турецкой прозы.

Одаренным прозаиком был, например, Наима (1655—1716). Его «Цветник Хюсейна в изложении событий Востока и Запада» (1702) представляет собой оригинальное произведение, в котором сухое и точное изложение исторических событий жизни Османской империи (1591—1659), с подробным описанием дворцовых заговоров, народных восстаний и пр., перемежается стихами различных авторов и беллетризованными историческими рассказами, написанными часто в форме ярких жанровых сценок и живых диалогов. Язык этих фрагментов много проще языка деловой прозы. В ходе беседы исторических персонажей выявляется характер взаимоотношений собеседников, мотивы их поведения, различные точки зрения на тот или иной исторический факт и пр. Лаконично и ярко написана, например, сцена казни крупнейшего сатирика Нефи (ум. 1635). Наима не беспристрастный историограф — чувствуется его критическое отношение к некоторым событиям истории, отдельным деятелям. Таковы сатирические портреты жестокого султана Мурада IV, ряда великих везиров и др. «История» Наимы — выдающееся сочинение турецкой средневековой прозы. Оно было впервые издано на турецком языке в 1734 г.

Среди сочинений, входивших в круг чтения образованных людей и оказавших большое воздействие на общественное сознание эпохи, особый интерес представляют посольские книги (сефаретнаме). Эта своеобразная жанровая форма получила у турок большое распространение именно в XVIII в. В ней соединяются особенности деловой прозы и публицистики, мемуаров и дневниковых записей путешественников, иногда очевидна ее близость к повествовательной литературе. Сефаретнаме не имеют твердого канона, но они впитали в себя отчасти канонические правила тех форм, на основе которых сложились. Таковы, например, этикет описания официальных лиц (султанов, королей, придворной знати) и обращения к ним, включая традиционную титулатуру, порой переносимую с правителей Востока на царствующих особ Запада. Помимо этого, значение канона приобрели точность в описании событий с указанием времени, пройденного расстояния, количества и качества врученных и полученных даров, а также последовательность в изложении трех обязательных частей — поездка посла к месту назначения, пребывание там, возвращение домой. Все это, естественно, было связано с деловой функцией посла и его посольской книги.

Эти правила строго соблюдались прежде всего в сефаретнаме, написанных в качестве официального отчета и потому отмеченных определенной заданностью. Другого рода посольские книги создавались как некое частное приложение к этим отчетам, как книги для чтения и адресовались не только султану, но и более широкому кругу читателей. В этих сочинениях ярче проявлялась авторская воля, заметнее — известная свобода выражения (в прямой и завуалированной форме) собственных оценок и т. п. Авторы таких сефаретнаме иногда прерывали хронологическую последовательность записи, вводя, например, рассказы из истории техники изготовления французских зеркал и гобеленов, описывали технику печатания книг, интерьер парижской оперы, а также включали различные легенды и притчи. Просветительские задачи такого рода произведений очевидны.

Выдающееся сочинение XVIII в. — «Парижское сефаретнаме» Мехмеда Челеби (или Йирмисекиз Челеби, умер 1732), турецкого посла в Париже (1720—1721). Автор этой книги, написанной сравнительно простым языком, проявил острую наблюдательность и достаточную критичность в восприятии увиденного. Воодушевленный идеей принести пользу отечеству, способствуя развитию наук и просвещению, Мехмед Челеби создал сочинение большой познавательной ценности. Он первым обрисовал многие стороны хозяйственной и культурной жизни французов, познакомил соотечественников с европейским театром, столь несходным с народным турецким. Возвратясь на родину, Мехмед Челеби содействовал организации турецкого книгопечатания. Многое сделал для этого и его сын Сейид Мехмед, побывавший вместе с отцом в Париже, где юноша овладел французским языком и общался с образованными людьми Франции. Видимо, благодаря его посредничеству французский писатель Сен-Фуа (1698—1776) близко познакомился с послом, его свитой и смог составить себе представление о турецком мире того времени. Многие страницы «Турецких писем» (1730) Сен-Фуа текстуально близки «Парижскому сефаретнаме» Мехмеда Челеби, который начал писать свою книгу еще до возвращения на родину. Тогда же Сен-Фуа стала известна одна пьеса из репертуара народного театра орта оюну. На ее основе французский писатель создал комедию «Вдовы» (во второй редакции — «Турецкие вдовы»). Позднее она, по-видимому, была переведена на турецкий язык сыном Сейида.

Связи с Европой способствовали пробуждению у турок интереса к европейскому театру и драматургии, осознанию их роли для просвещения людей. Но в ту пору можно говорить только о первых опытах создания пьес европейского типа на турецкой фольклорной основе. Таковы, например, две комедии, написанные на турецком языке автором, имя которого до нас не дошло, в Вене в Школе восточных языков (осн. 1752). В Вене же они были поставлены на сцене силами турецких учащихся и преподавателей.

В ряде сочинений XVIII в. прослеживается прямая преемственность с критическим направлением общественной мысли, ярко проявившимся в турецкой литературе уже в XVII в. Как и тогда, образованные, мыслящие люди выражали обеспокоенность бедственным положением страны, развалом армии, коррупцией в государственном аппарате и пр. Они полагали, что султан, лично ответственный перед богом и людьми за состояние дел в стране, обязан своей монаршей властью карать зло во имя добра и заботиться о благе человека. Их вера в знание как средство исправления общества была абсолютной. Передовые люди своего времени свято верили в силу закона вообще, в строгое подчинение «справедливым» правилам, устанавливаемым разумом, который олицетворялся в султане. Эти идеи проходят через ряд публицистических и дидактических сочинений, занимавших большое место в литературе XVIII в.

Подготовленные всем ходом развития реформаторские тенденции овладевали умонастроением определенных кругов общества, и прежде всего тех, кто повидал мир за пределами своей родины. Огромным сдвигом в их сознании была мысль о возможности и даже необходимости использовать европейский опыт. Расширение и укрепление связей турок с Западом в различных областях, в том числе и в культурной, что само по себе было новым, имело большие исторические последствия. Эти контакты в сфере идей обнаруживаются в ряде сочинений.

Наиболее полно они отразились в трактате «Основы мудрости в устройстве народов» (изд. 1732) выдающегося деятеля культуры Ибрагима Мутеферрика (1674?—1745). Выходец из Трансильвании (венгр или еврей по национальности), он в юности получил прекрасное общее и теологическое образование. Поселившись затем в Турции, Ибрагим Мутеферрика освоил турецкий и арабский языки, овладел мусульманской культурой и принял ислам. В силу своего служебного положения при дворе и благодаря общению с образованными людьми своего времени он хорошо знал положение дел в Османской империи.

Личность Ибрагима Мутеферрика, олицетворявшая собою синтез восточной и западной культур, его сочинения и деятельность в качестве первопечатника (1729—1745) оставили глубокий след в культуре страны.

В «Основах мудрости», ставших заметной вехой в истории развития общественной мысли в Турции, Ибрагим Мутеферрика по-своему откликнулся на передовые идеи эпохи и запросы турецкого общества. Как и Мехмед Челеби, он был убежден, что взаимоотношения в обществе должны строиться на основе разума и диктуемых им законов, и призывал руководствоваться в своих действиях здравым смыслом и принципами «истинного» правосудия. В отличие от европейских просветителей (с идеями которых он был знаком), Ибрагим Мутеферрика, как и ряд других деятелей, опорой порядка в государстве считал не только разум, но и шариат. Будучи сторонником просвещенной монархии, он первым познакомил турок с другими формами государственного правления. В духе европейских просветительских сочинений Ибрагим Мутеферрика, как и другие турецкие авторы XVIII в., подтверждал свои выводы примерами из исторического или легендарного прошлого Турции и других стран.

Его единомышленником во многих отношениях был Ахмед Ресми (1700—1783), широко образованный, прогрессивно мысливший государственный деятель. Его сочинения — два сефаретнаме (о посольстве в Вену, 1757, и в Пруссию, 1763) и особенно известный памфлет «Суть достопримечательного» (1781) имеют определенную идейную и текстуальную близость с трактатом «Основы мудрости» Ибрагима Мутеферрика. Но памфлет отличается от него остросатирическим тоном. Ибрагим Мутеферрика и Ахмед Ресми, не будучи людьми военными, большое внимание уделили армии, науке управления ею, организации и пр. При этом оба гневно порицали войну, приносящую людские бедствия. Однако, исходя из реальных потребностей, они считали первостепенно важной задачей — учиться военному искусству и у друзей и у врагов, подкрепляя свою мысль историческими примерами, в частности деятельностью русского царя и полководца Петра I.

В Турции воззрения передовых людей XVIII в. не сложились и не могли еще сложиться в законченную цельную систему, но они неотделимы от истории просветительской идеологии, расцвет которой пришелся на период Танзимата (вторая половина XIX в.).

 

http://feb-web.ru/feb/ivl/vl5/vl5-4562.htm?cmd=0