Эйдлин — Простая жизнь

Тао Юаньмин (365-427) — один из первых по времени в ряду великих китайских поэтов. Творчество Тао Юаньмина, гениально синтезировавшее поэтические достижения по крайней мере одного предшествующего тысячелетия, указало путь и послужило образцом танским и сунским поэтам VII-XVIII веков. Трудно найти в долгой истории китайской литературы стихотворца подобного влияния: Тао Юаньмин оказался на подступах к новому подъему поэзии в роли необходимого ей вдохновителя. Непрерывная многовековая преемственность китайской культуры выразилась и в развитии определенных тем, присущих поэзии этого народа, содержание которой вместило в себя идеи жизненной философии, образованной конфуцианском, даосизмом и буддизмом. Темы эти особую силу, да и новизну приобрели в стихотворениях Тао Юаньмина. В них природа китайского юга — не сырая зима и не изнуряюще-жаркое лето, а искони близкие сердцу китайца, предмет его поэтического восприятия — весна и осень: «Теплотою и влагой три весенние срока славны, И чиста и прохладна та, что белой зовется, осень». Осень, которая начинается с наступлением «доброго», десятого месяца, первого зимнего месяца по лунному календарю, когда оголяются сады, замолкают цикады и в прозрачном воздухе слышен последний крик улетающих к теплу гусей. Без нарочитых наблюдений и без лишних образов словами, как линиями, обозначены четкая картина из вещей и существ, пленяющих глаз поэта, картина, в глубине своей прячущая беспокойство тревожного времени притеснений, войн и опасностей («От скорбных цикад ни звука не сбереглось…»; «Глушью безлюдной пришел, никого не увидев, Только все время пустые встречая жилища…»).Излишне утверждать, что природа в китайской поэзии не существует просто для любования ею. Есть и более возвышенная цель — размышления о жизни, которые возникают при взгляде на мир живой и мертвой природы, окружающий нас и неотделимый от нас. «И за винною чарой об отшельнике древнем думы…» Об отшельнике и о незадачливости поэта, не умеющего стать вровень с теми, кто обрел независимость духа и приводит труд жизни («В тьме тем превращений, в чередовании вещей И жизнь человека разве сама не труд?») в какое-то соответствие с ужасом смерти.Жизнь и смерть… «С древнейших времен для всех неизбежна смерть, Но вспомню о ней, и сердце бедою жжет». Та же природа, которая заставляет вспомнить о праведном человеке древности, склоняет поэта и к мысли о неизбежности смерти. Каков же взгляд его на смерть? У даосского мыслителя Чжуан-цзы идеальный человек древности «не знал, что значит радоваться жизни, и не знал, что значит ненавидеть смерть»: для него смерть и жизнь были равновелики. Позднейшие даосы спасались верой в существование обители бессмертных и поисками волшебного снадобья бессмертия. Привившийся на китайской почве чужеземный буддизм смог утвердить себя лишь в измененном виде, приняв не присущую ему идею неистребимости души, то есть предоставив человеку веру в вечно живую душу и тем избавляя его от страха смерти. Современнику и знакомцу Тао Юаньмину буддийскому настоятелю Хуэйюаню принадлежит известное «Суждение о бренности тела и бессмертии души».Ни бесстрастие, проповедуемое Чжуан-цзы, ни даосский волшебный мир вечности, ни буддийское бессмертие души не соблазнили поэта, ограничившего себя традиционно конфуцианским почитанием предков, представляющим собою прежде всего моральное обязательство, в общем далекое от мистической веры в загробную жизнь. «Время промчится, и через одно столетье Тело и имя — в тени сокроются оба!» Что противопоставить смерти? Достойное существование, чуждое корысти, свободное от служебных интриг, исполненное необходимых трудов для прокормления себя, жизнь, в которой есть музыка, есть стихи, есть беседы с друзьями и есть мутное молодое вино, способное отвлечь от печальных мыслей о смерти: «Что будет в веках, о том не дано нам знать, И пусть хоть оно продлит это утро дня! — пишет поэт «В год цзию…», то есть в 409 году. Самостоятельность мышления Тао Юаньмина, чрезвычайная независимость его мировоззрения особенно сказались в бескомпромиссном этом реалистическом взгляде на смерть, как на обязательное и непреоборимое окончание человеческого существования. По очень верному наблюдению В.М. Алексеева, «служа прекрасному вдали от конфуцианского проповедничества, Тао остался чужд враждующим флангам даосов и конфуцианцев, не говоря уже, конечно, о буддистах, и первый освободил поэзию от придворных связей и общественно-исповедных кастовых обязательств, наложенных веками на китайского ученого поэта».Пример украшающей жизнь нравственной чистоты — «бедные ученые». Им поэт воздает хвалу, им, беспомощным в житейской суете, но сильным убежденностью и безусловной правильностью избранного ими пути и готовым ради этого пожертвовать даже высшим жизненным даром — дружбой, хочет поэт следовать и в своей жизни. Такой «бедный ученый», сравниваемый и с сиротливым облаком, и с одинокой птицей, не отгораживается нарочито от людей, не рвется к благам, но и не ждет мучительного наслаждения от нищеты. Как известный в древности Чжан Чжунвэй, он часто бывает один, и всегда он беден, потому что на это обрекает его несовершенный мир, в котором человек живет. Так подальше же от этого мира, где сталкиваются низменные страсти в борьбе за власть, богатство и карьеру: «Ах, неспокойны дела в суетливом мире. Годы и луны меня от них отдаляют». И поближе к тем, кто знает лишь труд на земле, единственно полезный:»На пахоте труд мой меня не введет в обман!» Чиновник Тао Юаньмин порвал с благополучием того круга, к которому он предназначен был по рождению, «о роскошной забыл булавке», которой закалывается чиновничья шапка, и ушел к людям «с простыми сердцами». Вся великая его поэзия об этом.»Отвечаю цаньцзюню Пану», «Вторю стихам чайсанского Лю», «В ответ на стихи чайсанского Лю», «Вторю стихам чжубу Го» — названия стихов Тао Юаньмина, обращенных к друзьям, к тем, сведения о которых дошли до нас, и к другим, от которых остались лишь должность и имя в заглавиях к сочинениям поэта. Это по повелению дафаня (великого правителя) посланный в столицу цаньцзюнь (военный советник) Пан, находившийся на службе у Вэйского цзюня (полководца) Ван Хуна; чайсанский правитель Лю; чжубу (управляющий делопроизводством) Го. Друзьям отдает поэт свою нежность, им поверяет он свои мысли, об их благополучии печется. Друг — это, конечно, тот современник поэта, кто близок и дорог ему по строю мыслей. Но круг друзей может быть и расширен во времени: друг давнего поэта становится учителем нынешнего. Друг древнего Лю Гуна «бедный ученый» начала нашей эры Чжан Чжунвэй для Тао Юаньмина — учитель жизни, и поэт готов «всегда подражать ему», а друг Тао Юаньмина чайсанский Лю, в свою очередь, приблизительно через четыре столетия превратится в объект преклонения и подражания танского Бо Цзюйи: «Знает сердце, что мне не сравниться никак с тем чайсанским Лю: Я в Силине одну только ночь проведу — и уже возвращаюсь домой».Тема дружбы настолько главенствует в старой китайской поэзии, что непроизвольно хочется противопоставить ей тему всепоглощающей любви, вдохновившей поэтов на чудесные строки ближневосточной и европейской лирики. при этом подчас забывается и то, что далеко не единой любовью сильна привычная нам мировая поэзия, по образу которой пожелаем мы судить о китайской, а также и то, что любовь в китайской литературе не могла быть предана забвению. Так в чем же дело?Конфуцианские ревнители чистоты нравов возвели вокруг древних народных песен канонической книги «Шицзин» частокол примечаний, целью которых было отвлечение читателя от любовной лирики, придание ей некоего аллегорического смысла, согласующегося с государственной и семейной моралью. Но сочинено-то это было все-таки про любовь, сочинено бесхитростно, с наивной беззастенчивостью. А впоследствии, почти до самого танского времени, то есть до начала VII века, в народе создавались песни юэфу (а поэтами — подражания им) — о счастье и горестях в любви, о разлуках и возвращениях. И в знаменитых «Девятнадцати древних стихотворениях», да и в стихах поэтов дотанской эпохи тоже тоска по любимому или по любимой, печаль расставаний и радость встреч. Составленная Сюй Лином (507-583) антология «Юй тай синь юн», новых напевов Яшмовой башни, донесла до нас большое число подобных стихотворений — безымянных или принадлежащих Сюй Ганю (171-218), Пань Юэ (247-300), Шэнь Юэ (441-513) и многим другим поэтам вплоть до VI столетия — о нежности в любви, о воспоминаниях любви, о плаче по умершей жене. И разве не Тао Юаньмином написана поэма «Запрет на любовь», в которой соединились целомудренность и страстность — «маленькое пятнышко» в «драгоценной белой яшме» его поэзии, по суровой оценке Сяо Туна, первым в VI веке собравшего сочинения поэта. А в «Вечной печали» Бо Цзюйи — трагедия любви, грубо и безжалостно прерванной в этом мире и обретшей свое продолжение в вечности. Здесь легко найдутся еще примеры из поэзии разных жанров в разные времена.И все-таки могущественнейшая эта тема уступает по виду как будто иной, а на самом деле духовно и интеллектуально развивающей первую — теме дружбы (что, заметим попутно, не воспрепятствовало, например, творчеству Ли Шанъиня, в танское время отразившему любовь к женщине).Не покажется ли банальным справедливое утверждение о родственности таких чувств, как любовь и дружба? Есть ли нужда в лишнем напоминании о том, что любовь и в самой высокой страсти своей выдерживает длительность испытания лишь тогда, когда она скрепляется все усиливающейся духовной близостью, в чем и есть основа дружбы? «И если мы с кем-то не равных стремлений, Способны ли с ним быть мы родственно-близки?»Китайская лирическая поэзия есть прежде всего поэзия мысли, поэзия раздумий о существе человеческой жизни. В истории Китая обстоятельства, как правило, не допускали женщину к длительному участию в больших и малых делах страны и не позволяли ей развиться до уровня тех, кто создавал насыщенную идейную атмосферу китайского общества. Этим в значительной мере объясняется место мужской дружбы в китайской лирике на протяжении веков. В беседе с другом, в письме к другу, в ответе ему и посвящениях поэт полнее всего высказывает свой взгляд на мир. Так, в стихах Тао Юаньмина «Отвечаю цаньцзюню Пану» — целая программа собственной жизни и моральных требований, предъявляемых к себе и к другу среди всех превратностей уединения и службы, всегда переплетающихся в старину в судьбе китайского поэта.По форме стихотворения Тао Юаньмина разделяются на пятисловные, то есть содержащие пять иероглифов в строке, и четырехсловные. К четырехсловным относятся стихи «Отвечаю цаньцзюню Пану». В IV-V столетиях, когда творил Тао Юаньмин, четырехсловные стихи, наследие глубокой древности «Шицзина», отживали уже свой век, и поэт нечасто обращался к ним.

Эйдлин — Простая жизнь

(Поэты Китая и Вьетнама. — М., 1986 — С. 9-15)