Албанский язык в ареально-типологической перспективе

В последнее время албанский язык начал привлекать внимание типологов (см., например, Plank 1995; Koptjevkaja-Tamm 2003; и др.). Интерес к албанскому определяется, по крайней мере, двумя обстоятельствами.

Во-первых, албанский является центральным языком Балканского языкового союза и, тем самым, представителем одного из ареалов, определяющего лингвистический ландшафт Европы. Во-вторых, ряд грамматических черт албанского имеют типологически достаточно редкий характер (см., например, Plank 1995: 75).

Говоря о балканских чертах албанского следует заметить, что сам по себе набор балканизмов не представляет собой, по всей видимости, пучка сущностно связанных между собой признаков. В историческом плане, они в достаточной степени гетерогенны.

  1. Происхождение некоторых из балканизмов не является сложной исторической проблемой. Это относится, например, к распространению аналитического будущего, образованного с помощью неизменяемой частицы, восходящей к глаголу желания. Типологическая банальность подобной конструкции, а также то обстоятельство, что практически во всех балканских языках она сосуществует с другими формами будущего, позволяет предположить, что ее распространение могло идти по балканской территории через различные двуязычные зоны путем своеобразной цепной реакции (см. Fiedler, 1989).

Cюда же можно отнести и группу балканизмов, возникающих “когда носители различных языков пытаются общаться друг с другом наиболее эффективным образом” (Friedman, 1994: 86). В. Фридман указывает, что место подобных балканизмов (самый яркий из них местоименное удвоение дополнений) “в системе различных (балканских — А.Р.) языков может быть описано в терминах континуума”, в некоторых языках эти явления определяются прагматическими факторами, в других более или менее грамматикализованы (там же). По всей видимости, балканизмы подобного типа могут распространяться достаточно быстро. К подобным “прагматическим” балканизмам относится, возможно, и балканский эвиденциалис. В этой связи становится менее неправдоподобной возможность турецко-османского влияния на его возникновение и/или развитие (см. там же: 79-86), хотя детали этого процесса остаются неясными. Любопытно, что в балканских языках существуют и другие синтаксические черты, вероятно, османского происхождения, также относящиеся к “эмотивной” сфере функционирования языка.

  1. С другой стороны, исторические обстоятельства возникновения ряда явлений, традиционно включаемых в круг балканизмов, представляют серьезную проблему. Сюда относятся прежде всего чрезвычайно глубокие схождения в строении именной парадигмы и функционирования именной группы в целом, существующие между албанским и восточнороманскими языками, включающие, в частности: наличие в обоих языках постпозитивного артикля; сходство в строении падежной парадигмы, например, меньшее количество падежей в неопределенном склонении, нежели в определенном; наличие в посесивных конструкциях специального элемента, занимающего особую синтаксическую позицию, и в то же время согласующегося с ядерным словом в роде, числе, падеже и частично определенности/неопределенности (элемент этот абсолютно обязателен в албанском и синтаксически обусловлен в румынском); наличие аналогичного элемента в адъективной именной группе (в албанском он тождественен посессивному показателю, в румынском — нет); сходство в оформлении именной группы (маркируется падежными окончаниями и показателем определенности первый член синтагмы, независимо от того, выражен ли он прилагательным или существительным).

Часть этих сходств разделяет и болгарский.

При интерпретации этих схождений возникает несколько вопросов.

  1. a) Поскольку они явно не случайны, встает вопрос о том, какой язык является источником влияния. Традиционно в качестве такового постулируется албанский, что определяется двумя обстоятельствами.

Во-первых, в албанском все вышеперечисленные явления выступают более последовательно и с меньшим диалектным разнообразием. Во-вторых, — и это более существенно — то, что мы имеем в восточнороманском, достаточно сильно отличается от особенностей строения и функционирования именной группы в других романских языках Что касается болгарского, то имеются все основания полагать, что он мог испытать в этом плане влияние восточнороманского.

б) Если мы принимаем идею о генезисе рассмотренных выше явлений (или части из них) в албанском, то возникает необходимость понять, как возникла эта достаточно своеобразная система в самом албанском.

Высказывались соображения как о типологически редком способе устройства генитивной конструкции, представляющем особый подтип Suffixaufnahme или двойного падежного согласования (Plank 1995: 75), так и об ареально относительно обособленном положении албанского (и румынского) в этом отношении среди языков европейского ареала (Koptjevskaja-Tamm 2003). При этом в историческом плане формирование албанской генитивной и адъективной именной группы имеет определенные индоевропейские параллели (формирование членных прилагательных в балто-славянском, противопоставления сильных и слабых прилагательных в связи с формированием категории определенности в германском, изафетных конструкций в иранском).

В последнее время предпринимаются попытки рассмотреть албанско-восточнороманские схождения в области имени на более широком ареально-типологическом фоне. Так, Ю. Кузьменко пытается объяснить возникновение постпозитивного артикля в и.-е. языках (балканских, скандинавских, армянском) контактным влиянием языков с поссесивным склонением (Kuzmenko 2003). В отношении балканских языков речь идет о доосманских тюрках, исчезнувших на Балканах, не оставив существенных языковых следов. Посессивные суффиксы тюркских диалектов могли быть отождествлены с указательными местоимениями балканских языков, иногда оказывавшимися в постпозиции. Это отождествление могло привести к их закреплению в постпозиции, далее постулируются процессы грамматикализации, приведшие к современному состоянию.

Разумеется, гипотеза Кузьменко оставляет много нерешенных вопросов как исторического, так и собственно лингвистического характера. Один из самых главных — почему влияние, проявившееся главным образом в стабилизации определенного порядка значащих элементов, не выявилось на уровне порядка составляющих именной группы — в албанском и румынском порядок этих элементов (вершина — зависимое) прямо противоположен тюркскому. Не отвечает эта гипотеза и на вопрос о влиянии балканских языков друг на друга.

Вместе с тем, надо отметить, что балканские языки, действительно, территориально примыкают к обширному “изафетному” (в широком понимании термина, включая и тюркский посессивный изафет) ареалу, в тоже время отличаясь по способу выражения посессивных отошений от большинства европейских языков. Если все же видеть в “ареальном” отражение пусть древних, но конкретных контактных ситуаций и признать возможность хотя бы минимального “восточного” влияния на образование албанских и восточнороманских поссесивных и адъективных конструкций, то мы получим достаточно любопытную с типологической точки зрения ситуацию: при определенном структурном подобии изафетные конструкции иранского типа представляют собой ярчайший образец вершинного маркирования в именной группе (ср. также вершинно маркированные посессивные конструкции в семитских языках), соответствующие тюркские и венгерские конструкции могут быть охарактеризованы как отличающиеся двойным маркированием, тогда как балканские конструкции скорее сохраняют маркирование зависимостное (см. Koptjevskaja-Tamm 2002).

Очень перспективным представляется в этой связи сопоставление балканских черт с характерными языковыми чертами других ареалов Европы и — шире — Евразии. Внимательное ареально-типологическое рассмотрение циркумбалтийского ареала (Dahl & Koptjevskaja-Tamm 2001) показало, что имеются черты, объединяющие его с Балканским языковым союзом (в высокой степени свободный порядок SVO, возможно, наличие эвиденциала), таким образом оба ареала представляют как бы переходную зону между Standard Average European языковым типом и типом, представленным в центрально-евразийских языках (см. Koptjevskaja-Tamm, Walchli 2001 728-733).

Что касается албанского языка, то он, несомненно, нуждается в подробном типологическом изучении. Это касается, в частности, его глагольной системы. Будучи гораздо более близкой, чем именная к SAE типу, она демонстрирует тем не менее, ряд довольно интересных явлений (это относится: например: к достаточно поверхностно описанным способам выражения залоговых отношений).

Литература

Dahl O. & Koptjevskaja-Tamm M. 2001 // O. Dahl & M. Koptjevskaja-Tamm (eds.). Circum-Baltic languages. v. 2, Amsterdam/Philadelphia: John Benjamins, p. 615-750.
Fiedler W. 1989. Zur Arealtypologie der Futurbildung in den Balkansprachen. In: Linguistische Studien. B. 92. Reihe A. 70-109.
Friedman, V. 1994. Variation and grammaticalization in the development of Balkanisms. In: Katherine Beals et al. (eds.). Papers from the 30th Regional Meeting of the CLS, Vol. 2. Chicago: CLS, 101-115.
Koptjevskaja-Tamm, M., Walchli B. 2001. The Circum-Baltic languages. An areal-typological approach // O. Dahl & M. Koptjevskaja-Tamm (eds.). Circum-Baltic languages. v. 2, Amsterdam/Philadelphia: John Benjamins, p. 615-750.
Koptjevskaja-Tamm, M. 2003. Possessive noun phrases in the languages of Europe // Fr. Plank (ed.) Noun Phrase Structure in the Languages of Europe. Mouton de Gruyter.
Kuzmenko, Ju.K. 2003. Die Quellen der Artikelsuffigierung in den Balkansprachen // Актуальные проблемы балканистики. М.
Plank, F. 1995. Introduction // Plank, F. (ed.). Double Case. Agreement by Suffixaufnahme. New York — Oxford: Oxford University Press.


А. Ю. Русаков

АЛБАНСКИЙ ЯЗЫК В АРЕАЛЬНО-ТИПОЛОГИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

(Синтаксические отношения и структура аргументов. — Казань, 2004. — С. 203-205)


 

Источник текста — сайт Казанского государственного университета.