Концепт счастья в публицистике Н.М. Карамзина

В 1797 году в Москве вышла первым изданием небольшая брошюра Н.М. Карамзина «Разговор о щастии» (2-е изд. 1802), в которой в форме бесед Филалета и Мелодора изложена представительная для русского варианта сентиментализма концепция счастья. Она во многом ориентирована на те споры и теории, которые развернулись по поводу этого представления в европейской литературе XVIII века. Попытаемся определить своеобразие карамзинского взгляда на эту проблему.

В литературе тема счастья стала активно утверждаться в литературе XVIII века, перестав быть привилегированной темой философов и моралистов. Просветители придали ей новый смысл: счастье – это тайное созвучие духа человека и его чувств, закона и любовного влечения. Поскольку судьба человека в этот период стала рассматриваться в светских представлениях и понятиях, то писатели говорили в отличие от прошлых эпох о законном праве человека на счастье и на его реализацию в посюстороннем мире. Все естественное стало предметом жизненного эксперимента, повседневная практика требовала удовлетворения человеческих склонностей, желаний и намерений. Вслед за ранними европейскими гедонистами типа Монтеня и Лафонтена, мыслители XVIII века пришли к утверждению, что люди не свободны от желания быть счастливыми, выступив тем самым против средневекового пренебрежения окружающим миром. Более того, наряду с элементарным и примитивным его пониманием, счастье входит как обязательная составная часть в долг человека. Каждое создание призвано, по мысли просветителей, реализовать ту цель, которая предписана ему общим законом. Отказ от счастья равнозначен отказу от долга гражданина, равносилен предательству по отношению к самому себе. Естественное счастье, поначалу отождествленное с неосознанным удовольствием, стало постепенно приобретать статус социального фактора. Удовольствие призвано было одновременно освободить человека от всех искусственных препятствий. Размышления о счастье у Вольтера и Руссо становятся собственно литературными.

На новое качество понимания счастья указывает уже эпиграф к брошюре Карамзина «Оно везде или нигде», один из героев видит в нем единственное божество храма природы, которое остается невидимым для человека. Карамзин полагает, что практика жизни заставляет человека изыскивать средство быть счастливым: «На что мы трудимся, учимся, читаем, пишем, спорим – и бог знает чего не делаем, когда не умеем найти благополучия в жизни?» [5-6][1]. Люди «молятся с усердием, зовут его, оно не является! Герой манит его к себе окровавленным мечом, любовник миртовой ветвью, роскошным блеском сокровищ своих», но оно не является. Счастье, как и судьба, не имеет антропоморфного облика, оно глухо, слепо и невидимо.

Воспроизводя диалектику хода мыслей представителей позднего Просвещения, Карамзин задается вопросами – «Есть ли истинное счастье в мире? Может ли человек найти его?» — и отвечает устами оппонента героя: «нет и есть», «не может и может». Однако, не обладая новыми аргументами в пользу поиска надежного пути к счастью, Карамзин, как и большинство представителей XVIII века, апеллирует к антитезе гедонизма и аскетизма, свойственной античному миросозерцанию. Филалет определяет счастье как «такое состояние души, в котором она могла беспрестанно наслаждаться живыми удовольствиями», и полагает, что оно «невозможно по образованию души нашей» [11], а Меладор предлагает иное решение, согласно которому «потеряв все чувства недостатка, сливаясь с прежними предметами, как тоны сливаются между собою в гармоническом строе», человек находит свое счастье «в одном наслаждении чувство бытия своего» [11].

Карамзин тонко помечает в античной этике две важнейшие тенденции – благоприятствие обстоятельств и благосклонность судьбы, с одной стороны, и способность чувствовать эту благосклонность, которая и является собственно счастьем, согласно взглядам древних авторов. Ценности, основанные на отношении вещей, отличаются от ценностей блага, относящихся к внутреннему ощущению счастья. Для Карамзина-сентименталиста особенно важно подчеркнуть, что чувство счастья зависит не от достижения определенных благ, а от внутренней способности человека быть счастливым. Счастье есть, прежде всего, внутренняя свобода, требующая постоянного напряжения духовных сил, способности сопереживания по отношению к счастью или его отсутствию у других людей. Карамзин, хотя и упрощенно, но в целом верно воспроизводит мысли Аристотеля, изложенные в «Никомаховой этике» — счастье есть удовольствие, вырастающее из деятельной стороны духа человека и тесно связанное с добродетелью [1098а 14-16]. Именно на этом и строится фундамент той чувствительности, которую он культивирует в своих произведениях.

Важнейшим вопросом для Карамзина является вопрос о тщетности человеческих усилий по реализации всех своих желаний и намерений. Он перечисляет устами одного из персонажей формы реализации счастья в любви, богатстве, «общении с немецкими профессорами и французскими остроумцами» [13], в соприкосновении с доводами великого разума Фонтенеля, Вольтера, Руссо, во славе героев и находит, что, дойдя до последней границы своих желаний, человек, осыпанный всеми дарами фортуны и природы, начинает замечать, что «восторг его вдруг ослабевает, каждая секунда уносит часть его способности наслаждаться», и, наконец, «каждое мгновение умирает его счастье» [13]. Человек достигает всего, кроме блаженства, цепь желаний становится бесконечной и ее нельзя прервать. Карамзин допускает уступку религиозным представлениям своего времени, полагая, что «богу неугодно было даровать человеку совершенного блаженства в здешней жизни, оно невозможно по образованию души нашей» [18].

В дальнейших рассуждениях героев отчетливо выражается их (и автора!) сентименталистская устремленность к тому, «чтобы душа, наслаждаясь, не тупела в своих чувствах» и повиновалась сердцу и рассудку. «Первое, — полагает Карамзин, — велит искать удовольствий, а последний невинных удовольствий, согласных с законами природы и мудрости» [19]. Разум и страсти лежат в основе нравственного начала человека, пагубные страсти надо подчинить разуму, но в отличие от классицистов, человек сам, а не по указанию представителей государства, должен усмотреть, где добро, а где зло. Карамзин твердо знает, как надо жить человеку и в чем заключается его счастье – в удовлетворении запросов чувствительного сердца, которое ищет себе отклика со стороны невинной, родной души. Для умения их различать, нужно воспитывать и просвещать человека. В том, что существует зло, виноваты люди, оно проистекает от их неразумных желаний. Быть счастливым – быть добрым, а не злым. «Страсти в своих границах благодетельны, вне границ пагубны», заключает свои наблюдения один из героев. Карамзин сохраняет решающее слово за разумом в человеческих поисках счастья: «Если разума мало, бедное сердце беспрестанно должно себе отказывать» [20-21]. Капризам страсти назначает пределы разум: «Страсть для сердца есть не что иное, как живое чувство удовольствия, но рассудок находит, что удовольствие есть только приманка, что натура скрывает под ним нечто важнейшее – пользу. Тут ставит он пограничный столб и говорит сердцу – не далее!» [23].

Сердечные страсти не имеют границ – «Сердце есть младенец, который бросается на все сладкое, но в сладком бывает иногда ядовитое. Рассудок должен говорить ему: это вредно – оставь! Это не вредно – наслаждайся!» [20]. В предисловии к поэме швейцарского поэта А. Галлера «О происхождении зла» («Uber den Ursprung des Ubels»), переведенной им на русский язык прозою[2], зло в человеке проистекает от испорченности пороками, хотя от природы человек добр, а не греховен.

За дополнительными аргументами в пользу просветительского понимания сущности проблемы страстей Карамзин обращается к критике стоиков, «которые черным сукном одевают всю природу и заранее кладут сердце в холодную могилу» [21]. Известно, что стоики усматривали внутреннюю свободу в радостной покорности судьбе. Карамзин объективно соглашается с ними в том, что для блаженства счастья достаточно добродетели и что неразумие ведет к несчастью. Но, будучи просветителем, он апеллирует к природному началу в человеке в споре со стоиками: «Природа любит одеваться зеленью и цветами, она дала нам чувства для того, чтобы выбирать лучшие наслаждения, дала страсти для того, что они нужны, необходимы для деятельности в физическом и моральном мире» [23]. Герой снимает всякие обвинения природе в том, что человек несчастен: «Натура употребила со своей стороны все средства удержать наши страсти в естественном и благом их течении, соединив с истинным путем живое удовольствие и с заблуждением горе и страдание» [38]. В природе и в чистом от суетных желаний сердце следует искать «истинных приятностей, истинно возможного благополучия». Карамзин как истинный просветитель страстно взывает к активности человеческого разума: «Человек должен быть творцом своего благополучия, приводя страсти в счастливое равновесие и образуя вкус для истинных наслаждений» [42]. Одной из форм проявления подобной активности, по Карамзину, становится искусство, которое во всем подчиняется природе, воспринятой в ее первозданной естественности и простоте: «Натура позволяет искусству как своему министру раздавать некоторые легкие приятности людям, но существенные и самые живейшие раздает она сама – Царица» [53]. В соответствии сентименталистскими представлениями о месте и роли искусства в жизни общества Карамзин полагает, что поэзия как излияние «томно горестного сердца» призвана не к поиску истины, а к утешению, к увеличению радостного самочувствия в минуты счастья, облагораживать душу и учить любви к добру и красоте. Прекрасное в искусстве есть представление красоты природы. Нравственную цену человеку придают его моральные чувства, которые в свою очередь составляют цель поэтического искусства. Первенство природы над искусством для Карамзина бесспорно.

Важно подчеркнуть, что хотя Карамзин как бы отстраняется от внешних форм полемики с существующими теориями эвдемонизма, по многим вопросам он остается независимым мыслителем. Такова его реплика по поводу соотношения корыстолюбия, честолюбия и счастья: «Как поступаешь в отношении к другим, так и другие имеют право поступать в отношении к тебе» [34]. Любовное чувство в произведениях Карамзина часто идет рядом с корыстолюбием, изменой, честолюбием. Любовь, как правило, носит у него трагический характер в силу того, что в ее сфере наиболее часто нарушаются разумные границы любовных страстей. Нарушение границы любовной страсти приравнивается к краже, преступлению, вероломству. Особенно это наглядно выражено в повести «Остров Борнгольм», произведении уже по существу предромантическом, на примере которого явственно проступает воздействие готического романа.

В последующих рассуждениях своих героев Карамзин удаляется от крайностей натуралистического гедонизма, потребительства и утилитаризма, свойственного таким философам и моралистам, как Гельвеций, Гольбах, и особенно Бентам. Провозглашенный последним в его книге «Введение в первоосновы морали и законности» («Introduction to the Principles of Moral and Legislation», 1780) принцип максимума счастья для возможно большего количества людей потребовал поставить все добродетели отдельного человека в прямую связь с пользой и благополучием общества. Карамзин отвергает все попытки вывести нравственные нормы из принципа из их полезности. «Социальный эвдемонизм» сложные духовные проблемы морального выбора заменяет калькуляцией выгод и потерь от наслаждения и страдания, которые проистекают в зависимости от разрешения той или иной альтернативы. Карамзин прекрасно осознает, что счастье связано с обменом духовными ценностями, но что оно не является вещью, которой можно обладать с определенной выгодой для себя или некоего количества людей. Преодоление влечения к вещам открывает путь к счастью: «Беспредельное наслаждение также невозможно, как беспредельное движение» [75]; «быть счастливым – быть верным исполнителем естественных мудрых законов» [76].

Дилеммы эвдемонизма XVIII века осознавались Карамзиным в их сложности и противоречивости: с одной стороны, счастье вытекает из единства разумного человека и природы, а с другой, — преодоление чувственных страстей и неразумных эмоций.

Карамзин не устает повторять свой излюбленный тезис о равенстве людей в их чувствах, в их естественном состоянии: «Чувства знатного любовника и молодого крестьянина одинаковы» [46]; «можно быть счастливым и несчастливым во всех состояниях»» [52].

Одним из самых важных выводов Карамзина относится к его социальному идеалу, который при всем своем утопизме обладал верным пониманием патриархальной «укорененности» русского политического сознания в конце XVIII века. Самым близким к природе оказывается у него «состояние независимого землевладельца, который умеренным трудом мог бы доставить себе не только нужное для пропитания, но и некоторые удобности в жизни: мог бы иметь светлую хижину, маленький садик, ум для внимания к премудрым действиям натуры и чувствительное сердце для любви к милой подруге» [68].

Трезвость, однако, не покидает его и в момент описание идиллического состояния своих героев – он тут же оговаривает, что «по теперешнему учреждению гражданских обществ, едва ли не напрасно будем искать таких земледельцев: то самое лучшее есть для меня среднее состояние, между изобилием и недостатком, между знатностью и унижением…» [69]. Всякое удовольствие должно стать свободным по мере вновь образующихся возможностей и совпадать с умеренностью, воздержанностью и простотой. По сути дела и Вольтер полагал, что роскошь угрожает целостности человеческого «я», которое колеблется между «летаргией скуки» и «беспокойными конвульсиями»[3]. Карамзин соглашается с Вольтером и в общей концепции «человеческого» времени. В переводе «Опытная соломонова мудрость» подчеркивается, что времени подвластно все на земле:

И царь, и раб его, безумец и мудрец,

Невинная душа, преступник, изверг злобы,

Исчезнут все как тень – и всем один конец:

На всех грозится смерть, для всех отверсты гробы

Карамзин полагает, что жизнь осуществляется по кругу, как и природа (ср. стихотворение 1789 г. «Гимн», перевод из Томсона). Из противопоставления движущегося времени и пребывающей в статике вечности вытекает предромантическая оппозиция здесь и там (ср. стихотворение 1787 г. «Счастье истинно хранится…».) В стихотворении «Покой и слава» (1797) Карамзин спорит с Руссо, полагавшим, что под влиянием науки и искусств человек растерял ценности «покоя и вольности», а, следовательно, и счастья. Согласно окончательному определению Карамзина – «Возможное земное счастье состоит в действии врожденных склонностей, покорных рассудку – в нежном вкусе, обращенном на природу – в хорошем употреблении физических и духовных сил» [75].

Сентименталист и просветитель, Карамзин не осознавал со всей полнотой определенности, что счастье в процессе адаптации человека к обществу становится все более и более драматическим, а позднее, в Х1Х веке и трагическим элементом жизни. В целом ему неведом пафос романтических страстей и жесткая критика эвдемонизма XVIII века Кантом в его «Основах метафизики нравов»[4], где он радикально порывает с просветительской традицией. Кант полагает, что счастье слишком неопределенное представление, чтобы отвечать на запросы этики и ее категорические императивы, счастье настолько эмпирично, что человек не может заранее знать, какие стороны его желаний должны быть исполнены в первую очередь, а какие в последнюю. Если принцип счастья заменит принцип внутренней свободы, то следствием этого решения будет медленный крах всякой морали.

Однако в начале XIX века Карамзин делает робкие шаги в сторону романтического понимания роли внутреннего мира личности в его изолированности и самодостаточности. Таково его знаменитое рассуждение о душе истинного художника, обретшего счастье в созерцании ценностей своего внутреннего мира: «Как скупец в тишине ночи радуется своим золотом, так нежная душа, будучи одна с собою, пленяется созерцанием внутреннего своего богатства, углубляется в самое себя, оживляет прошедшее, соединяет его с настоящим, и находит способ украшать одно другим»[5].

Карамзин – один из самых активных участников европейского диалога по просветительской проблеме счастья человека. Способность быть счастливым он относит к ценности личности, эта способность повышает и ценность жизни человечества в целом благодаря тому или другому личному примеру.
ПРИМЕЧАНИЯ
———————————————————————————

[1] Здесь и далее внутри текста указываются страницы брошюры Карамзина по изданию 1797 года.

[2] О происхождении зла. Поэма великого Галлера. М., 1786. Ср.: Поэма о происхождении зла, преложенная на российские стихи М.А.С. Петром Богдановым. Из творений г. Галлера. М., 1798.

[3] Voltaire. Epitre sur le bonheur/ Discours en vers sur l’homme // Voltaire. ?uvres completes. Ed. L. Moland. V.10. Paris. 1877.

[4] Kant I. Grundlegung zur Methaphysik der Sitten. 1785. Русский перевод вышел в 1912 г. под заглавием «Основоположение к метафизике нравов».

[5] Карамзин Н.М. Приятные виды, надежды и желания нынешнего времени // Вестник Европы.1802. Ч. 3. № 11, июнь. – С. 231.