Всеволод Гаврилович Князев

Всеволод Гаврилович Князев (1891-1913). Всеволод Князев после окончания Тверского кавалерийского училища вступил вольноопределяющимся в 16-й Иркутский гусарский полк, расквартированный в Риге. В 1910 г. познакомился с Михаилом Кузминым, посвятившим ему цикл любовных стихотворений «Осенний май» в книге «Осенние озера» (1912). Одно из стихотворений В. Князева «Мне мнится…» в 1910 г. было опубликовано по протекции Кузмина в «Новом журнале для всех», а второе напечатанное при жизни Knyazevстихотворение появилось в следующем году в журнале «Новая жизнь». Приезжая в столицу, Всеволод.Князев был введен М. Кузминым в круг писателей-«аполлоновцев», познакомился с Н. Гумилевым, А. Ахматовой, был известен завсегдатаям литературно-художественного кафе «Бродячая собака» как «томный поэт-гусар». М. Кузмин, бравировавший любовной связью с Вс. Князевым, решает в 1912 г. издать маленькую книгу скандального характера с взаимными посвящениями стихов, и этот же двойной цикл «Пример влюбленным. Стихи для немногих» отсылает В. Брюсову для журнала «Русская мысль». «Два года продолжалась их дружба, то прерываясь, то обостряясь отъездами Князева, который поступил в 16-й гусарский Иркутский полк вольноопределяющимся и расстался с Петербургом. Полк квартировал в Риге.

Между тем о своем друге в зеленой гусарской куртке вспоминал Кузмин:

На обоях сквозь дремоту

Вижу буквы «В» и «К».

Память тихо улетает,

Застилает взор туман…

Сквозь туман плывет и тает

Твой «зеленый доломан».

Летом 1912 года Князев появился в Петербурге, и Кузмин задумывает издать совместно с Князевым сборник стихов. Иллюстрации к нему согласился делать художник Сергей Судейкин. С ним и с его женой Ольгой Кузмин в это время особенно дружен и вскоре поселяется вместе с ними в их новой квартире у Летнего сада. Тогда в жизнь Князева и входит любовь к Ольге Глебовой-Судейкиной: «Вот наступил вечер… Я стою один на балконе… Думаю все только о Вас, о Вас…» Под разговоры о предстоящем переезде Судейкиных Князев уезжает в Ригу, пряча свою тайную любовь в сонете о счастливом Пьеро: «… мне не страшны у рая Арлекины, лишь ты, прекрасная, свет солнца, руки не отнимай от губ моих в разлуке». В начале сентября Кузмин приезжает к Князеву в Ригу. В Риге Кузмин получил письмо от Судейкина: «Дорогой Михаил Алексеевич. Очень рад, что Вы хорошо живете… Без Вас скучно, хотя по-прежнему ходят офицеры и другие… Ольга с театром еще не решила. Она второй день лежит в постели, сильно простужена, жар, я за нее беспокоюсь… В «Сатириконе» вышла моя карикатура… Когда Вы думаете вернуться, напишите мне об этом. Я очень рад за Вс. Гав., что он с Вами, так как я к нему искренне расположен… Крепко жму руку Вс. Гавр. и целую Вас… Р. S. Ольга шлет привет Вам и Вс. Гав.». А для Князева не меньшим «приветом» был тот судейкинский рисунок, о котором упоминалось в письме. Там — как и во многих других работах художника — Ольга, получившая прозвище судейкинской «Форнарины», была изображена в костюме минувшей эпохи. На сей раз она была девушкой в русском помещичьем доме 1812 года и подносила розу пленному французскому офицеру. Князев сочинил стихотворение к этой картинке, поместив себя в позу раненого чужеземца: «Пусть только час я буду в кресле этом, — ах, этот час мне слаще прошлых всех… И осень близкая мне будет светлым летом, — таким же радостным, как лепет Ваш и смех… Лишиться рук и ног, пускай! Что раны, пока еще не вырвали мне глаз? Вот я смотрю теперь — и вижу день румяный, и розу милую, и Вас…» В этот исторический маскарад включился и Кузмин. В Риге он написал давно задуманный цикл «Бисерные кошельки» — как бы миниатюрный стиховой роман из эпохи 1820-х годов. Стихи эти предназначались для декламаторского репертуара Ольги Афанасьевны. Героиня, которая «ждала дружка из далека и не дошила кошелька» (а тот «погиб в дороге дальней» — опять Кузмин накликал беду), обращалась к далекому возлюбленному: «Печаль все о тебе, о мой корнет, чью прядь волос храню в своем комоде… Одна нижу я бисер на свободе: малиновый, зеленый, желтый цвет — твои цвета. Увидишь ли привет?» (Малиновый, зеленый, желтый — цвета Всеволода Князева, и трехцветная эта полоска украшает обложку посмертного сборника его стихов. Но до звания корнета в жизни он не дослужился — вольноопределяющийся Князев был младшим унтер-офицером.) Что же дальше произошло в Риге? Гадательно мы можем реконструировать события. 16 сентября Кузмин написал два посвященных Князеву стихотворения, которые говорили об их дружбе в прощальных тонах. 18 сентября Кузмин уже был в Петербурге. Оставалась у бедного гусара любовь к Ольге, ожидание ее писем. Но весть из Петербурга оказалась роковой: «Вернулся из церкви… Три письма на столе лежат. Ах, одно от нее, от нее, от моей чудесной!.. Целую его, целую… Все равно — рай в нем или ад!.. Ад?.. но разве может быть ад из рук ее — небесной… Я открыл. Читаю… Сердце, биться перестань! Разве ты не знаешь, что она меня разлюбила!.. О, не все ли равно!.. Злая, милая, речь, рань мое сердце, — оно все влюблено, как было». Желтый конверт этого письма стал для Князева мрачным предзнаменованием: «Буду близиться к радостной смерти». А одно октябрьское письмо с вложенными в него лепестками роз даже позволило Князеву мечтать о возобновлении тройственной дружбы. «А скоро будет и лето, — лето совсем… Я увижу ее глазки, услышу ее смех! Она скажет: «У доброго К… и в семь»…» Но уже в декабре у Князева написалось стихотворение, угловатое и глубокое, наивное и пророческое, в котором голос судьбы властно перекрывает анемичный гул дежурных поэтизмов:

Любовь прошла — и стали ясны

И близки смертные черты…

Хоронили Князева в Петербурге на Смоленском кладбище. На похоронах мать гусара сказала, глядя Ольге Судейкиной прямо в глаза: «Бог накажет тех, кто заставил его страдать». На совесть актрисы эта смерть легла навсегда. Стихотворение «Голос памяти», написанное летом 1913 года и обращенное к Судейкиной, Ахматова завершила двустишием:

Иль того ты видишь у своих колен,

Кто для белой смерти твой покинул плен?

А Кузмин? Ныне покойная Ольга Николаевна Арбенина, адресат стихов трех больших русских поэтов, вдова писателя Ю. И. Юркуна, рассказывала мне, что ее муж был свидетелем того момента, когда Кузмин узнал о самоубийстве Князева. Эту новость Кузмин принял очень спокойно. Спокойствие это отчасти объясняется общим фатализмом Кузмина («Все, что случается, то свято») и тем, что он уже пережил вечную разлуку со своим другом в косноязычном пророчестве своих стихов. Кажется, впрочем, что в реакции Кузмина был и некоторый момент вызова. Один петербургский литератор вспоминал в 1920 году, явно имея в виду эпизод смерти Князева: «Читал Кузмин однажды мне свой дневник. Странный. В нем как-то совсем не было людей. А если и сказано, то как-то походя, равнодушно. О любимом некогда человеке: — Сегодня хоронили N. Буквально три слова. И как ни в чем не бывало — о том, что Т. К. написала роман и он уж не так плох, как это можно было бы ожидать». Конечно, и сам характер дневниковой записи, и факт оглашения ее — это проявления литературной и жизненной позиции Кузмина («Слез не заметит на моем лице читатель-плакса»). И как бы ни сдвигались фактические конкретности в позднейших мемуарах, ахматовская строка о том персонаже «Поэмы без героя», которого она назвала «Калиостро» и прототипом которого был Кузмин, — Кто над мертвым со мной не плачет, — по-видимому, соответствовала изломам психологии Кузмина.

«И кто будет навек забыт», — говорится в поэме о Корнете. Поэта Князева современники действительно скоро забыли. Брюсов ушел из «Русской мысли», и князевские стихи остались в его архиве. Весной 1914 года его отец, литературовед Г. М. Князев, издал стихи сына. «Мне хотелось, — писал он в предисловии, цитируя Блока, — остановить хоть несколько в неудержимом беге времени, закрепить в некотором реальном явлении тот милый «сон», которым он «цвел и дышал», пока жил на земле…». «Стихи Князева пленяют свежестью и искренностью юношеского чувства» — отозвался в своем журнале «Дневники писателей» Федор Сологуб, друживший с О. Судейкиной. Книжка прошла незамеченной.» (Статья Р.Д.Тименчик «Рижский эпизод в «Поэме без героя» Анны Ахматовой»)

Его имя осталось в истории русской литературы не только и не столько благодаря этому изданию, но и потому, что образ влюбленного юноши был превращен поэтами-современниками в легенду, символ предреволюционной «богемной» жизни. Он просвечивает сквозь многие поздние стихи М. Кузмина; о «дорогой тени» вспоминает спустя десять лет после гибели Вс. Князева Георгий Иванов; «драгунский поэт со стихами» сохраняет свое обаяние и полвека спустя для А. Ахматовой, включившей в текст своего произведения несколько цитат из лирики Вс. Князева.

Материал взят с сайта http://poema-bez-geroya.narod.ru/knyazev.html

Один комментарий на “Всеволод Гаврилович Князев

Обсуждение закрыто.