Литература испано-португальских колоний в Америке

К началу XVII в. на территории испано-португальских колоний в Америке утвердилась в основном социальная система, обеспечившая неограниченную власть над ними метрополий. Сложившуюся в соответствии с этим общественную структуру историки часто уподобляют пирамиде, на вершине которой находились уроженцы Испании — гачупины, направлявшиеся королем для управления колониями. Только они имели право занимать главные административные посты и высшие должности в церковной иерархии. Ниже располагались креолы, т. е. испанцы, родившиеся в Америке, чаще всего землевладельцы, а также второстепенные должностные лица в административном аппарате, армии и церкви. Еще ниже — метисы и мулаты, которые занимались ремеслом и торговлей и считались «свободными людьми», однако не пользовались гражданскими правами. И наконец, основание пирамиды составляли массы угнетенного и бесправного населения — порабощенные индейцы и ввезенные из Африки негры-рабы. Католическая церковь освящала и поддерживала своим авторитетом всю эту систему.

Однако в глубинах внешне незыблемого строя уже назревали процессы, которые два столетия спустя приведут к освобождению Латинской Америки от колониального ига. Эти процессы протекали по-разному в различных, еще не объединившихся слоях колониального общества. Не прекращались восстания индейцев и негров, между которыми, однако, существовала расовая вражда. Усиливалось недовольство среди креолов, мечтавших о предоставлении Испанской Америке самоуправления.

Процессы эти начинали оказывать влияние на формирование местной культуры, развивавшейся в крайне стесненных условиях, ибо королевская власть стремилась удерживать население колоний в состоянии духовной изоляции (запрет ввоза светской литературы, установленное специальными декретами запрещение сочинять и печатать романы на территории Америки). И все же число культурных очагов постепенно росло; возникали учебные заведения и типографии; воздвигались соборы и светские здания оригинальной архитектуры. В резиденциях вице-королей и в домах богатых креолов устраивались поэтические состязания, давались театральные представления и концерты. Большую роль в распространении культуры сыграла церковь. Выдающийся философ-марксист Латинской Америки Хосе Карлос Мариатеги так оценивал деятельность церкви в Перу (эта оценка может быть отнесена и в целом ко всем колониям): «Монахи внесли свой вклад в дело консолидации вице-королевства не только обращением неверующих и преследованием еретиков, но и обучением искусствам и ремеслам, насаждением новых культур и новых отраслей производства. Вместе со своими догматами и религиозными обрядами они привезли семена злаков и виноградную лозу, домашний скот и орудия труда. Они изучали обычаи и традиции местных жителей, начинали собирать материал, касающийся их истории».

Долгое время представление о литературном процессе XVII в. в колониях оставалось крайне неполным. Дело в том, что из-за отсутствия типографий большинство произведений, писавшихся в то время, не издавались на их родине. Некоторые произведения увидели свет в Испании, другие хранились в архивах и лежали там в забвении вплоть до XIX в. Таким образом, современники часто просто не знали о созданных сочинениях. Поэтому зыбкость преемственной связи литературных поколений — фактор, который необходимо иметь в виду, особенно при характеристике литературного процесса в окраинных землях Испанской Америки. Сложилась также довольно устойчивая традиция рассматривать литературу колониальной Америки как подражательную, вторичную по отношению к литературе метрополии, лишенную самостоятельной ценности. Меж тем литературный процесс, начавшийся здесь в XVI в. и интенсивно развивавшийся в XVII в., имел свои исторически обусловленные особенности и логику.

Важнейшим фактором, во многом определившим литературный процесс в странах Испанской Америки, было возникновение здесь нового, специфического типа самосознания, ставшего на протяжении XVII в. характерным для многих образованных людей, которые, не порвав еще духовной связи с метрополией, все острее ощущали себя детьми собственной, американской родины. Это была своего рода переходная форма между чисто испанским самосознанием и будущим, национальным, которое сложится лишь через два-три столетия. Такой тип самосознания получил название креольского не потому, что он был свойствен только креолам (черты его проявляются у метисов, индейцев и даже уроженцев Испании), но потому, что креольская часть общества была его социальной базой и питательной средой. В этой среде, представители которой имели особые основания воспринимать свою установленную законами второсортность как вопиющую несправедливость со стороны родины их отцов, еще в XVI в. зародилась так называемая «креольская оппозиция». Именно с этим и связано презрительное отношение к «гачупинам» (испанцам), обычай не стыдиться своего американского происхождения, но, напротив, подчеркнуто гордиться им. Один из наиболее дальновидных литературных деятелей XVII в., чья жизнь протекала в разных провинциях Испанской Америки, — Гаспар де Вильяроэль (1580—1665) яростно негодовал против бытовавшего в Испании презрительного отношения к уроженцам Америки как людям второго сорта. Он с возмущением писал, что Америка — это не придаток Испании, а «равноправная часть единой империи».

По самой своей природе креольское сознание двойственно, его внутренняя противоречивость коренилась в том, что креолы, не порвав духовной связи с метрополией, начинали ощущать себя одновременно и детьми новой родины. По мере того как богатело колониальное общество и развивалась его материальная культура, росло и чувство креольской гордости. Расцвет архитектуры, пышность жизни господствующих классов колоний с ходом времени начинали все более контрастировать с неуклонным экономическим упадком Испанского государства. Вот так и соединялись у креолов два чувства — самодовольство и недовольство. И если протест против дискриминации, которой подвергались «сыны земли», сыны Америки, питал идею духовного и политического самоутверждения, то классовый эгоизм и спесь креолов закрепляли паразитизм, косность, предрассудки, унаследованные от давних предков — испанских идальго.

Отметим, что возникновение креольского самосознания, оплодотворившего литературу XVII в. Латинской Америки, не прошло бесследно и для литературы самой Испании. По крайней мере, в одном случае этот факт имел для нее особо важные последствия. Речь идет о творчестве выдающегося испанского драматурга — Хуана Руиса де Аларкона, родившегося в Мексике и проведшего здесь первые двадцать лет своей жизни (см. об этом III т. наст. изд.). Многие ученые не без основания связывают драматургическое новаторство Аларкона, в частности, с тем, что на современную ему испанскую действительность он посмотрел как бы со стороны, свежим и критическим взглядом уроженца Америки.

Характеризуя литературный процесс XVII в., необходимо также иметь в виду, что он протекал одновременно на разных уровнях. Наряду с так называемой «книжной», или «ученой», литературой на испанском и португальском языках продолжала подспудно существовать и развиваться народная поэзия, привнесенная в Америку испанскими и португальскими переселенцами, в частности романсы, бытование которых в плебейской среде по-настоящему привлекло внимание исследователей лишь в начале XX в. Продолжала также существовать неумирающая традиция индейского народного творчества — хранительница поэтических богатств, созданных коренным населением. Наконец, развивался в новых условиях негритянский фольклор, привезенный сюда из Африки рабами.

Все эти разнородные потоки не просто сосуществовали, но и в ряде случаев оказывали известное воздействие друг на друга. Так, возникший на основе испанского романса самобытный песенный жанр корридо вобрал в себя некоторые элементы индейского творчества. Одним из первых примеров взаимопроникновения различных начал стал вильянсико — народно-песенный жанр испанского происхождения, первоначально связанный с рождественскими праздниками, который в мексиканской среде значительно трансформировался, получив индейское название «токотин». В токотине появились новые персонажи, индейцы и негры, наделенные характерными для них чертами и особенностями языка. Использование специфически индейского и негритянского произношения исподволь расширяло языковые возможности «ученой» поэзии.

Для литературы колониальной Америки XVII век — период барокко. В соответствии с общей устойчивой тенденцией рассматривать эту литературу как простое ответвление испанской, в оценке испано-американского барокко также долгое время бытовали косные представления о якобы его несамостоятельности, вторичности. Сегодня эти представления явно устарели. Современный научный подход, подтвержденный многими исследованиями, дает основание выявить самобытность испано-американского барокко. Теперь барокко рассматривается как явление не только эстетическое, но и идеологическое, вбирающее в себя специфику мироощущения писателей колонии. И вполне справедливо звучат сейчас слова молодого колумбийского критика, который считает, что барокко XVII в. «выражало недовольство креолов и свидетельствовало о сближении с эстетикой туземных народов и расширении художественных перспектив». Алехо Карпентьер утверждает, что барокко — это первый и самый адекватный художественный способ изображения действительности Америки (и не только в масштабе XVII в.). Здесь, в Новом Свете, обнаружились новые потенции этого стиля. Оказалось, что он во многом отвечает тем специфическим задачам, которые местная действительность выдвигала перед литературой, выбирающейся на путь самостоятельного развития. Самобытность, о которой смутно грезила эта литература, нельзя было завоевать иначе, как посредством усвоения — вначале хотя бы частичного — духовных богатств, выработанных различными народами, составлявшими пестрый конгломерат колониального общества. Стиль барокко с присущей ему тягой к соединению разнородных элементов впервые предоставил некоторые, пусть ограниченные, возможности для реализации главной тенденции развития литературы Нового Света — отображения собственной действительности.

В связи с этим важно напомнить, что историки изобразительного искусства Латинской Америки усматривают именно в рамках барокко возникновение первоначальных контактов между традициями испанских мастеров и народным индейским творчеством. Начиная с XVII в. в колониальной архитектуре стали соединяться мотивы и стилистические черты европейского и местного происхождения. Так называемое «мексиканское ультрабарокко», до крайности заострившее особенности стиля «чурригереско» в архитектуре XVII—XVIII вв., во многом обязано декоративным формам индейского творчества.

Нечто сходное наблюдается и в литературе XVII в. Знаменательно, что далеко не все жанры, представленные в литературе Испании и Португалии, развились в колониальных условиях. Здесь полностью отсутствовал жанр романа, что, конечно, нельзя объяснить лишь упомянутым выше королевским запретом (запрет на ввоз литературы постоянно нарушался); причина скорее в том, что функцию рыцарских романов как бы взяли на себя исторические хроники и повествования, а условия для возникновения плутовского романа еще не созрели. Сугубо второстепенное положение занимала драматургия, не выдвинувшая значительных произведений и действительно не приобретшая самостоятельного характера. Зато поэзия переживала настоящий расцвет.

Она вбирала в себя противоречивые чувства и мысли уроженцев Нового Света, пытавшихся понять свое место в мире, свое историческое предназначение. Поэзия запечатлевала пышность, великолепие фасада колониального общества и передавала душевное смятение людей, живущих за этим фасадом. В ней звучали патриотическая гордость и еще неясные критические ноты. Такие стилистические особенности поэзии барокко, как экспрессивность, контрастность, повышенная метафоричность, орнаментальность, восходили отнюдь не только к стилевым особенностям европейского барокко, но и к чертам индейского образного мышления.

Отметим как одну из тенденций, характерных для литературы того века, настойчивое желание вводить в испанский язык слова и понятия местного происхождения, так называемые американизмы. Эти лингвистические новшества отражали основную тенденцию развития литературы испанской Америки как художественного воплощения собственного мира, они в определенном смысле перекликались с языковыми экспериментами Гонгоры, вводившего в испанский стих слова из других языков.

Популярность завоевало в Новом Свете творчество крупнейшего поэта испанского барокко Луиса де Гонгора и Арготе. Одним из самых глубоких истолкователей поэзии Гонгоры — не только в Латинской Америке, но и во всем испанском мире — стал образованный индеец-кечуа из Перу Хуан Эспиноса Медрано по прозвищу Лунарехо. Опубликованная им в 1662 г. «Апология в честь Гонгоры» содержит ряд тонких наблюдений, не утративших ценности до нашего времени.

Эстетику гонгоризма Хуан Эспиноса Медрано интерпретировал как представитель индейской художественной культуры в Латинской Америке XVII в. Всеобщее увлечение стихами Гонгоры, вызвавшее к жизни громадное количество произведений, написанных в манере «великого кордовца», не может быть сведено, как это не раз делалось, к простому эпигонству, хотя, разумеется, примеров простого подражательства было немало. Для наиболее талантливых и самостоятельных учеников Гонгоры на американской земле особенное значение приобрели такие черты его творчества, как сочетание высокой и народной традиции, смелое обращение к истокам народной образности, применение форм иноязычной поэзии. Вдохновленное поисками новых средств выражения, его творчество оказалось в высшей степени близким поэтам Америки, искавшим собственный путь. Уроки Гонгоры не прошли бесследно в целом для испано-американской поэзии; память о них сохранилась и тогда, когда гонгоризм отошел в прошлое. И далеко не случайно, что первым, кто вновь возродит интерес к поэзии Гонгоры, станет уже в конце XIX в. великий реформатор всей поэзии испанского языка, уроженец Латинской Америки Рубен Дарио.

Литература колоний развивалась на громадной территории, отличавшейся исключительным разнообразием условий — природных, этнических, общественных. В условиях относительно стабилизировавшейся социальной системы протекала далеко не везде устоявшаяся и вовсе не единообразная жизнь, ставившая перед писателями самые различные задачи в зависимости от того, где они находились.

Если в таких вице-королевствах, как Новая Испания, Перу, Бразилия с их сравнительно упорядоченным укладом, литература уже подошла к художественному освоению действительности, начало которому было положено в предшествующие века, то на окраинах колониальных владений, где продолжалась война с незамиренными индейцами (провинции Ла Платы, Чили) либо постоянно сохранялась угроза иностранного вторжения (Антильские острова), писателям все еще приходилось решать задачи предыдущего, «героического» периода: завоевательный (или оборонительный) пафос соединялся в их произведениях с пафосом открытия нового, неизведанного мира.

Наибольшего развития в XVII в. получила литература Новой Испании. Первым значительным произведением литературы Новой Испании XVII в. была поэма Бернардо де Вальбуэны (1561—1627) «Величие Мексики» (1604). Появившееся на заре новой литературной эпохи, это произведение представляло собой как бы переходный период от исторически-документальных хроник к художественному воспроизведению действительности. «Величие Мексики», которую Менендес и Пелайо назвал «первой истинно американской поэмой», была написана испанцем и священнослужителем. В течение многих лет он жил в Новой Испании, занимая различные посты церковной иерархии. Креольский патриотизм, которым проникнута поэма Вальбуэны, в ту пору, на начальном этапе XVII в., был еще совместим с духовной принадлежностью двум родинам — американской и испанской.

Пространное и тщательное описание цветущей столицы Новой Испании делает «Величие Мексики» своеобразной «поэтической топографией», «поэтической летописью» города. Но одновременно поэма Вальбуэны — интересное и вполне самостоятельное явление поэзии XVII в. на испанском языке.

Изображение «великолепной» Мексики — ее природы, фауны, истории, архитектуры, улиц, жителей разных национальностей и профессий — облеклось в форму классицистического стиха. Поэма состоит из девяти песен, написанных строгими терцетами, которым предпослана начальная октава — своего рода поэтическое оглавление. Каждая из строк октавы точно определяет предмет, которому будет посвящена соответствующая песня. Строгость «геометрической» композиции поэмы сочеталась при этом с невиданной дотоле пышностью слова, чрезмерностью красок. Здесь впервые возникает словесная ветвистость, характерная для стиля барокко. Перенасыщенность деталями поэмы «Величие Мексики» напоминала орнаментальное богатство барочной архитектуры, которая в ту пору еще только зарождалась в Мексике. Известный ученый и писатель Мексики Альфонсо Рейес имел основание заявить, что Бернардо де Вальбуэна «предвосхитил стиль чурригереско».

Но поэма Вальбуэны — это не только достоверное описание столицы Мексики; не удовлетворяясь ролью «поэта-летописца» быта и жизни блестящего города, автор дает волю и своим лирическим излияниям, он выражает чувство восхищения богатством земли, растений, но еще более восхищается поэт всем тем, что создано руками человека — изделиями ремесла, архитектурой, искусством. Индивидуальность автора сказалась в поэме и в том, как противопоставляет он богатство культурной жизни столицы жалкому прозябанию в провинции. Если Бернардо де Вальбуэна стоит в преддверии эпохи барокко, то с именем другого, еще более выдающегося поэта — Хуаны Инес де ла Крус (1651—1695) связаны ее кульминация и завершение.

Феноменально одаренный ребенок, Хуана Инес де ла Крус в три года научилась читать, в шесть — сочинять стихи, а в четырнадцать лет предстала при дворе вице-короля как чудо красоты, ума и таланта. Слава ее достигла апогея, когда в шестнадцать лет на публичном экзамене, в присутствии десятка ученых мужей Новой Испании, она одержала блестящую победу. Вскоре отказавшись от жизни в свете и предстоящего замужества, Хуана уходит в монастырь. «Сочинительство для меня — не пустая прихоть, а потребность души, дарованная свыше… Я ли не молила господа загасить во мне огонь разума, поелику, как полагают многие, женщине разум ненадобен и даже вреден. Но господь не внял моим мольбам и тогда замыслила я похоронить себя, свое имя и вместе с ним и свой разум в обители».

Замкнувшись в келье, молодая монахиня стала заниматься поэзией и науками. Но характер ее стихов, слишком свободных и земных, ее научные занятия, которые основывались на эмпирических наблюдениях, а также ее самостоятельные теологические размышления («Ответ падре Виейре») не соответствовали господствовавшим догмам религиозной схоластики. Выражая недовольство церковных властей, епископ Пуэблы рекомендовал знаменитой монахине отказаться от мирских дел, подписав свое послание именем сестры Филотеи. На это последовал «Ответ поэтессы достославной сестре Филотеи» (1691), в котором Хуана Инес де ла Крус защищала право женщин на занятие науками и поэзией.

Давление внешней среды подготавливало духовный кризис поэтессы, ощущавшей невозможность реализовать заложенные в ней творческие силы:

Ты мне принадлежишь, мой разум,
Так отчего же день за днем
Ты столь невосприимчив к благу,
Столь беззащитен перед злом?

Глубокое разочарование приводит Хуану Инес де ла Крус к решению отказаться от научной и поэтической деятельности. Распродав библиотеку, астрономические и музыкальные инструменты, она пожертвовала полученные средства на нужды благотворительности. Когда в 1695 г. в стране вспыхнула эпидемия, Хуана Инес де ла Крус погибла, оказывая помощь умирающим. Ей было сорок четыре года.

Первое издание стихов Хуаны Инес де ла Крус появилось в Мадриде в 1690 г., вторая книга стихов — в Севилье в 1691 г., но на родине ее произведения были опубликованы лишь после смерти. Только в XX в., принесшем Мексике глубокую общественную и духовную трансформацию, наследие поэтессы было по достоинству оценено. Ей посвящено множество исследований современных ученых; она стала героиней художественных произведений.

Литературное наследие Хуаны Инес де ла Крус обширно и разнообразно. Ей принадлежали несколько пьес светского содержания в духе Кальдерона и религиозных ауто; богословские тексты, в том числе ответ на проповеди известного теолога Бразилии А. Виейры и упомянутый «Ответ сестре Филотее», который А. Рейес относит к лучшим образцам мексиканской прозы XVII в., трактаты о музыке, морали. Но главную художественную ценность составляет ее лирическая поэзия, представленная самыми различными формами и видами, а также поэмой «Первый сон».

В поэтическом творчестве Хуаны Инес де ла Крус выражены обе грани ее натуры — эмоциональная и интеллектуальная. Первой соответствует любовная лирика, несущая в себе полноту и свежесть женского чувства; второй — поэзия философского склада, рожденная скорбным раздумьем над быстротечностью жизни.

Мотив бренности земного бытия, столь характерный в целом для поэзии барокко, отчетливо звучит в сонете о розе (пышно расцветшая и мгновенно увядшая красавица-роза, «нас мудрой смертью поучаешь ты»). Мрачный тон сонета не случаен, он следствие глубоких разочарований и безысходного внутреннего противоборства поэтессы:

Моя душа разделена
На две враждующие части:
Одна, увы, рабыня страсти,
Другая — разуму верна.
И не потерпит ни одна,
Чтоб верх взяла над ней другая, —
Нет распре ни конца, ни края…
Но им — ни той, и ни другой —
Не выиграть смертельный бой:
Обеих ждет погибель злая.

Скорбь перед лицом зла и разрушения, ощущение бессилия в борьбе с ними — эти мотивы, типичные для искусства мирового барокко, в поэзии Хуаны Инес де ла Крус были одновременно и выражением ее личной трагедии.

Мрачный колорит («И беспристрастье взгляда здесь обнаружит призрак, тленье, прах»), усложненная метафоричность, нарочитая игра слов — на всем этом лежала печать влияния Гонгоры.

Гонгоризм Хуаны Инес де ла Крус, но одновременно и ее неповторимая индивидуальность прослеживаются в ее главной поэме — «Первый сон», состоящей приблизительно из тысячи строк — двенадцатисложных и семисложных. Зигзагообразное течение мысли, — поэма напоминает некий словесный лабиринт, затягивающий читателя в скрытые и темные ее углы, — давало повод назвать «Первый сон» Хуаны Инес де ла Крус мексиканскими «Уединениями» (таково название знаменитой поэмы Гонгоры).

Поэма фиксирует состояние человека в момент, когда, погрузившись в сон, он отдается на волю фантазии. При этом воображение не отделяет себя от объективного мира, в котором, как и в микрокосмосе человека, постоянно соперничают два начала — день и ночь, свет и тьма. В поэме художественно цельно представлены внутренние связи, соединяющие мифологию и историю, науку и фантазию, индивидуальное и вселенское. Очевидна стилистическая близость «Первого сна» к культеранизму — употребление ученой лексики, латинских выражений, сложность метафор. Однако гонгористская поэтика не выглядит здесь нарочитой или привнесенной извне. И сколь бы очевидным ни было стремление поэтессы воспользоваться средствами, открытыми почитаемыми ею учителями, она выступает в «Первом сне» как поэт оригинальный и самостоятельный, ищущий собственные пути познания окружающего мира. Именно эти пути и привели монахиню Хуану Инес де ла Крус к стихийному восприятию некоторых идей рационализма, которые получили распространение в Америке лишь в следующем, XVIII, веке.

Мастер искусного стихосложения, человек высочайшей для своего времени образованности, Хуана Инес де ла Крус обращалась к самым разнообразным поэтическим формам, в том числе и фольклорным. Большинство ее лирических стихов написано в традиционных испанских размерах (романсы, редондильи, десимы, лиры). Она владела и формой сонета и обращалась к такой местной народной форме, как токотин. Ее интересовали индейские поговорки, загадки и звуковые эффекты негритянских наречий.

Хотя значительная часть ее поэтического творчества и драматургии не касалась непосредственно мексиканской тематики, Хуана Инес де ла Крус была поэтом Нового Света прежде всего по своему мировосприятию. Ощущая себя мексиканкой, она заявляла: «Ведь я, сеньора, рождена на свет в Америке обильной; родня я золоту, металл — мне брат».

Художественная, интеллектуальная одаренность Хуаны Инес де ла Крус была исключительной для своей среды и эпохи. Ее кругозор был намного шире того, которым обладала креольская интеллигенция той поры: разделяя их недовольство господством «гачупинов», поэтесса шла дальше ее в критике колониального общества, в котором она осуждала систему рабства, женское неравноправие. Творчество Хуаны Инес де ла Крус — самое яркое явление в литературе Испанской Америки XVII в. и одно из самых ярких в литературе колониальной эпохи.

В поэзии в вице-королевстве Перу, развивавшейся в русле гонгоризма, в XVII в. не было произведений, которые стали бы в ряд с теми, что были созданы в Новой Испании. Но если «ученая» поэзия не дала значительных плодов, то жанр народной сатиры именно здесь получил большое развитие. Она питалась традицией городского бурлеска, юмора, которая сложилась в Лиме — столице вице-королевства. С традицией так называемого «лименьизма» связан такой художественный феномен, как поэзия Кавиедеса, вобравшая в себя стихию плебейского острословия. Поэзия Кавиедеса возникает как бы на стыке «ученой» поэзии и фольклора городских низов. Особую привязанность питал Кавиедес к творчеству Кеведо.

Уроженец Испании, Хуан дель Валье Кавиедес (1632—1692) ребенком был привезен в Перу. Систематического образования он не получил. Поэзия Кавиедеса рождалась в непосредственном повседневном соприкосновении с будничной жизнью города. Стихи поэта рассказывали обо всем, что его окружало, чему он лично был свидетелем. С подкупающим простодушием рассказывает он о своей жизни в романсе, посланном Хуане Инес де ла Крус. В нем поэт ответил на ее просьбу прислать свои стихи, слух о которых достиг Мексики.

«Поэта из Риберы» (так называли Кавиедеса, содержавшего долгое время лавку на улице Рибера) знал весь город; стихи поэта-самоучки распространялись изустно, имя его было популярно во всех слоях общества. Жало кавиедесовской сатиры не щадило не только воров, лихоимцев, трусов. Порой поэт поднимался до обличения колониального строя в целом (таков сонет «Чем стали богатства Перу»).

В XVII в. для литературы Новой Гранады характерен прежде всего жанр хроник. Наиболее значительные образцы — «Всеобщая история завоевания королевства Новая Гранада», законченная Лукасом Фернандесом де Пьедраита в 1688 г., и «Эль Карнеро» Хуана Родригеса Фрейле (1655), где изображены не только покорение американских земель, но и последующие события, происходившие в новогранадском обществе.

В Чили были созданы два примечательных исторических труда: «Историческое описание королевства Чили» (1646), написанное монахом-иезуитом Алонсо де Овалье, и «Всеобщая история Чили» другого монаха-иезуита, Диего де Росалеса.

В XVII в. появились также произведения, авторы которых, почти не прибегая к вымыслу, используют авантюрный сюжет, подсказанный самой жизнью, ставят в центр повествования конкретную личность. Таково «Счастливое пленение» (1673) Франсиско де Нуньесо де Пинеда-и-Баскуньяна, представляющее собой бесхитростный рассказ автора о том, как в молодости, сражаясь против индейцев-арауканов Чили, он был захвачен ими в плен, где провел семь месяцев. В поэме кубинца Сильвестре де Бальбоа «Зерцало терпения» (1608) рассказывается история захвата в плен французским пиратом Жильбертом Жироном епископа Кубы, его выкупа и последующей затем карательной экспедиции, закончившейся гибелью Жирона от руки раба Сальвадора, «доблестного негра».

Культурная жизнь Бразилии, обширного колониального владения Португалии, была особо тесно связана с культурной жизнью метрополии. В Бразилии не было своих типографий, университетов; единственное учебное заведение — иезуитский колледж в Баие. Знатные колонисты посылают своих детей учиться в метрополию, в Коимбру, а колониальная администрация ежегодно пополняется молодыми чиновниками, получившими образование в Португалии.

И все же в бразильской литературе XVII в. уже начинает ощущаться самобытность. Появляются собственные темы, определяются некоторые особенности складывавшегося национального характера, весьма отличного от португальского. Образованным бразильцам того времени присущи вольномыслие и критицизм, что объясняется отсутствием в Бразилии инквизиционного надзора, всесильного и всепроникающего в метрополии.

Бразильская поэзия XVII в. в целом развивается в русле главенствующих в португальской поэзии течений: культеранизма (культизма, как его называют в Португалии) и консептизма. Поэма Бенто Тейшейры (1561 — ?) «Просопопейя» (1601) воспевает подвиги одного из завоевателей Бразилии, герцога Альбукерке. В поэтическом сборнике Мануэля Ботельо де Оливейры (1636—1711) «Музыка Парнаса» (1705) интересна небольшая поэма «Описание острова Маре», доносящая даже сквозь условности культеранистской поэтики живые, реальные черточки бразильского пейзажа и искреннюю привязанность поэта к тропической родине.

Крупнейший бразильский поэт XVII в. Грегорио де Матос (1633—1696) прожил яркую жизнь бунтаря. Отказавшись от выгодной карьеры, он предпочел зарабатывать на жизнь пением и игрой на скрипке. Образованнейший человек, поклонник и подражатель Кеведо, он опустился на самое «дно» бразильского общества. Язвительный остроумец, он восстановил против себя все круги колониальной администрации и умер в нищете. Стихи де Матоса распространялись в списках и были найдены и опубликованы лишь в XIX в.

Поэтическое наследие Грегорио де Матоса состоит из лирики и сатиры. В лирике разрабатываются темы, характерные для испанского и португальского барокко: быстротечность жизни, призрачность ее услад, конфликт между чувственным и духовным началом в человеке, между тягой к греху и страхом возмездия, искушением и раскаянием. Но особенно интересна сатира де Матоса. Сатирические стихи его начисто лишены культеранистской и консептистской метафоричности. Используя удивительные по конкретности реалистические детали, де Матос бичует колониальное общество: коррупцию чиновников, симонию священников, алчность нуворишей, неразборчивость авантюристов и спекулянтов, слетающихся в Новый Свет, глупость и продажность судей и т. п. Такие стихотворения, как «Голод в Баие в 1691 году» или «Описание королевского города Сержипе», не являются в собственном смысле слова сатирами — это скорее реалистические зарисовки, замечательные трезвой наблюдательностью автора. Сатирические стихи де Матоса — богатейший художественный документ эпохи; в них запечатлены социальные отношения в Бразилии: отношения между белыми, индейцами и неграми, между старыми колонистами и вновь прибывающими, между администрацией и низами колониального общества и т. д.

В прозаической литературе Бразилии, не являющейся художественной в точном смысле слова, но заслуживающей внимания как в плане отражения жизни молодой страны, так и по стилевым характеристикам (общим с художественной прозой барокко), выделяется обширное наследие падре Антонио Виейры (1608—1697).

Родившийся в Португалии, но проживший полвека самой деятельной жизни в Бразилии, падре Антонио Виейра был выдающимся общественным и политическим деятелем, лучшим оратором своего времени, пылким проповедником и тонким дипломатом. Еще в молодости он поднял своими проповедями население города Баии на защиту от голландского нападения. Он выступал против порабощения индейцев, обличал жестокости колонизаторов. В 1643 г. он подал королю Жоану IV «Записку, в которой представляется жалкое состояние королевства и необходимость привлечения торговцев из разных мест Европы». В ней еще до программы Кольбера автор развивал сходную программу поощрения торговли, предоставления свободы и гарантий молодой буржуазии. Неоднократные призывы Виейры к религиозной терпимости вступили в резкое противоречие с деятельностью инквизиции и иезуитского ордена, к которому он принадлежал. В 1665—1667 гг. инквизиция заключила его в тюрьму. В проповедях, меморандумах, письмах Антонио Виейры содержится детальная картина жизни, нравов и обычаев бразильцев, их занятий и промыслов. При этом ораторский стиль Виейры, столь популярный в его время, отличается ярко выраженной барочностью, близостью к португальскому консептизму. В качестве «консептэ» — сложного метафорического понятия, скрывающего в себе противоречивую мысль, — выступает обычно библейский образ. Расшифровка образа, обнажение его скрытого смысла и извлечение морали — все это и составляло задачу проповедей Виейры. Исследователям они дают обильный материал для изучения общественной идеологии в Бразилии XVII в. Произведения Виейры — значительный памятник литературного языка эпохи.

XVII век стал важной вехой в литературном процессе Латинской Америки. Сохраняя духовную связь с метрополией и зависимость от нее, литература американских колоний обнаружила вместе с тем уже в этот период явную тягу к самоопределению, к исследованию собственной действительности, к выражению особенностей сознания людей Нового Света.

Художественный метод барокко нашел в Латинской Америке благоприятную для себя почву, дав немало значительных художественных творений.

Эти достижения, в свою очередь, подготовили вызревание в XVIII столетии новых литературно-философских течений, которые со временем стали идеологической основой освободительного антииспанского движения.

http://feb-web.ru/feb/ivl/vl4/vl4-5512.htm